"Потому что надо было жить..."

Когда Роальд Каупуш был еще мальчишкой, война уже началась и набирала обороты. Ему пришлось рано повзрослеть. Однако страх и лишения, пережитые в те годы, не заставили его потерять веру в будущее. Он упорно боролся за жизнь и поэтому ценит каждое ее мгновение. Сегодня 91-летний мужчина ходит в походы, ведет страничку Вконтакте, катается на лыжах, учит ребят плести из ивовых прутьев и читает стихи. Более 60 лет своей жизни он делится знаниями со студентами, а пять лет назад вплотную занялся детским туризмом. Время идет, но яркие образы прошлого не забудутся никогда, детям Великой Отечественной всегда есть, что рассказать и передать младшим поколениям.

 

 

Война застала нашу семью в поселке Морозово, в 103-х километрах от Москвы. Разъезд Обнинское на Киевской железной дороге. Мы стоим в ожидании последнего, как оказалось, поезда в Москву.

Мы - это мама, я и две моих сестры; третья - старшая, студентка в каком-то Загорске на строительстве аэродрома; вестей от нее нет. Толпа бросилась к вагонам, а там уже полно людей.

Вспоминать то, что там было, не хочу. Всплывало иногда в температурном бреду... Вернулись домой.

 

Ни наших, ни фрицев

 

На улице слякоть, ноябрьский холод.

Ночью стук в дверь на первом этаже, где вход и большая барская кухня, в которой собрались все оставшиеся. Мама открыла. Наши! Спрашивают: как найти дорогу через овраг, где ручей Репинка.

Их много, мокрые, с винтовками. Мы с мамой оделись и пошли к дорожке на спуск к ручью. Этот молодой, что командовал, сказал, что дальше не надо провожать.

Немцы приехали на невиданных длинных легковых машинах. Они поселились в наших комнатах наверху, а мы, человек 15, внизу, в большой кухне и чуланах при ней.

Из испанского детдома вывезли какие-то шкафы, пианино и свалили около лесопилки. Дом сделали госпиталем и, как говорили потом, штабом, офицеры которого и жили над нами.

 

Но хлеб же!

 

Немцы говорили, что Москве «капут», а ночью пролетел кукурузник и набросал листовки, и даже была газета с фотографией Парада на Красной площади.

Было слышно канонаду на востоке. Мы не верили, что фрицы в Москве.

Еду немцам привозили во двор. Некоторые из «верхних» выходили сами, другим приносили солдаты, которые иногда грели котелки на нашей большой плите. Отдельно готовил еду штатскому старенький фриц. Кто был этот штатский, мы не знали. Он хорошо говорил по-русски. Если на кухне кто-то из офицеров был, то при входе этого штатского все вставали. Около парка можно было найти «сбоину» - остатки от разделанного скота, а картошку и морковь разрешил брать на кухне штатский.

 

Не было хлеба

 

Узенькие буханочки немецкие были покрыты желатиновой пленкой, которую они удаляли пилочками, похожими на нынешние пилочки от электролобзика.

Молодой переводчик приносил хлеб в кухню отогревать из домика садовода, где был склад. Один раз, когда я торчал на улице, он нес стопку буханок и уронил две. Я долго не решался подобрать, а он, проходя второй раз, поддел ногой одну в мою сторону. Спрятав ее под свитер, я прибежал и показал сестре.

Брать чужое?! А как маме сказать?.. Потом ее разделили на всех по малюсенькому кусочку - невкусный, но хлеб же!

 

Немец плачет. Война.

 

Морозы и снег, а у фрицев обувь летняя и по размеру - носки теплые внутрь не наденешь. Часовой вечером в кухню зашел, а на ногах здоровенные лапти из какой-то соломы. Под шинелью шаль намотана...

И потянулись конные железные повозки в сторону Малоярославца по короткой дороге.

Офицеров не стало видно, что-то и кухня их не приезжает. Сказали, что наверху их нет, а пойти боязно. Остановилась повозка железная. Лошади огромные и слово незнакомое - «першероны», так называлась эта порода лошадей.

 

На плите картошка варится

 

Заходит старенький немец, весь в инее, на усах сосулька, а пальцы на руке какие-то серые. Сел у плиты, картофелину ему дали, а он ее двумя руками держит и нечищеную есть собирается. Женщины наши в ужасе - отморожены же руки! Слезы у всех, и немец плачет. ВОЙНА!

Потом от першеронов этих погибших отпиливали мерзлое и пытались есть - жуткий запах по кухне и пена зеленая в кастрюле - не еда!

 

Наши!

 

Ночью засветилось небо в стороне разъезда. Горели деревни. Передолье, Потресово и другие. А наш-то дом деревянный!!!

31-е, новогодняя ночь. В кухне все одетые как на улицу, мороз, полночь, стук и шум за дверью...

Мама, моя мама, она решилась опять... вышла в тамбур...

НАШИ!!!

Вваливаются в кухню в белых халатах поверх полушубков, заворачивают в них, раздеваясь и отбиваясь от наших объятий, свои ППШа и к плите. Все, как один, молодые, и командир молодой.

- Сибиряки мы!

Из духовки запах пригорающих настоящих – «наших» сухарей.

С Новым годом, с новым счастьем!

И так же внезапно ушли, разобрав лыжи у крыльца.

 Пулеметная очередь со стороны барского Белого Дома...там потом три фрица лежали.

Из Морозова нас расселили по деревням потому, что там, оказывается, был главный штаб Жукова. А родная его деревенька Стрелковка всего в десятке километров от штаба, за райцентром, Угодским Заводом. Теперь это город Жуков.

 

Мы привыкли голодать и болеть

 

Пришла весна и пришел голод. Травы можно есть, но соли нет!

До сих пор люблю макать кусок хлеба в солонку, а крапива, свербига (карог поосетински), дудник (гангал), калужница, липовые почки и молодые листья ее, первоцвет-баранчик - спасители. Но это, когда потеплело, а как только оттаяла земля, пошли в поля, где осталась мерзлая картошка. И в сорок третьем ее искали. Оказалось, что крахмал не сгнивает и лежит в земле почерневший и дурно пахнущий. Но все-таки ЕДА!

В школе после второго урока давали по кусочку хлеба с сентября 42-го; немного толще и короче смартфона. Это было УДП - Усиленное Добавочное Питание, что весело расшифровывали: Умрешь Днем Позже.

На большее страна не могла - ВОЙНА!!!

Мужиков нет, а у школы две лошади, телега и сани. С 36-го маме работать учительницей было нельзя, доверили живой уголок при испанском детдоме. И до того у меня то граченок, то совенок ...вот и стал я ухаживать за лошадьми. Передали нам третью - больную армейскую лошадь и выдали рабочую хлебную карточку. Мы привыкли и голодать, и болеть. А уж после оккупации этой короткой при голоде-то и подавно голодно стало.

Корь, скарлатина, туляремия, свинка и... сыпной тиф!

Собрались женщины у нас, как рассказывают, и обсуждают мои похороны. Уже второй день я без сознания; зима, земля мерзлая, как копать? По киевскому шоссе непрерывный поток машин; забегает молодой грузин военный и спрашивает про маму, а ее нет. Узнал, что я при смерти и ушел. А вечером какой-то солдат принес два вещмешка с тушенкой и меня отпоили бульоном. По описанию того военного мама поняла, что это был папин ученик из школы-колонии Шацкого - Давид Орджоникидзе, племянник Серго (соратник Сталина). Он был очень привязан к папе, был известным активистом в делах школы.

 

Два года без каникул

 

Ляльке – сестре - 14 лет, и нас 14 под ее началом. Огород при госпитале.

Картошка, петрушка, зелень, капуста... к обеду армейский термос с перловкой и разные кусочки хлеба из госпиталя. И ведь умудрялись еще и земляники и малины раненым собрать, и в городки поиграть, и тряпочный мяч погонять среди минометных вороночек и осколков на поляне перед школой.

Научился не только подтачивать, но и править пилы, а потом и утварь домашнюю точить, чинить, паять... Мужики на войне, а мальчишки - замена.

Мозги шевелятся пальцами - правильно сказано. Учились охотно, да и учителя были...земной поклон и вечная память им, великомученикам!

 

 А умирал ведь и еще один раз

 

Пошел ковырять в поле крахмальные, простите, «дристушки». А на обратном пути сильно спать захотелось, холодно, даже под негритянскими тифозными кудрями голова мерзнет. А тут сенной сарай и в нем труха. Стал я в нее зарываться из последних силенок, а под трухой целый слой этой картофельной черноты. Откуда и силы взялись - выскочил и домой! А ведь уснул, и не сразу нашли бы!

 

Миром правит Провидение

 

Пошевелил ногой милиционер кучу моих игрушек при аресте отца и не увидел бинокля, подаренного отцу за меткую стрельбу.

Мама при поездке за стеклом для школы в Малоярославец увидела как женщина насыпала корзинку картошки, а наш инвалид - сосед высыпал ее в мешок и отдал корзинку в оплату. Пошли к нему с просьбой научить плести - отказал.

Весна была, я на теплой крыше билеты повторял к экзамену и увидел плательщика у его дома на заваленке.

Глядя в бинокль и научился. Четвертую или пятую корзинку обменяли на картошку.

До сих пор не забываю и детей учу, особенно тех, что с ограниченными возможностями.

 

Мне очень нравится жить

Детские турпоходы - это лекарство от старости, а любовь к поэзии - от товарища Альцгеймера: заодно и бессонница при деле.

У меня к детям особое отношение. Наверное, это старость, но я очень их люблю. А они это чувствуют. Мы учим стихи, поем песни, катаемся на лыжах и много всего познаем. По пути я рассказываю им о растениях, птицах, животных и вообще жизненные истории. Они узнают что-то новое и нам в такие моменты бывает не до гаджетов. Они многое знают и я действительно горжусь ими. Мне очень интересно жить. И вот это я как раз внушаю детям, а еще то, что все всегда надо ставить под сомнение, кроме одного. Общество, в котором ты живешь, можно принимать молча с ненавистью или уважать, чувствуя себя его частью. Выбор очевиден, но у каждого он свой. Война – это большое горе. Тем не менее людей она объединяет. А вместе мы выстоим. Как лес после вырубки или пожара постепенно восстанавливается, так и мы, что бы ни случилось, восстановимся и пойдем дальше. Так было всегда.

 

Подготовила Арина Дулаева