- Осенью 1992-го мне было всего восемь лет. Но эта война стала, увы, не первой в моей жизни: мы только переехали из пылающего Закавказья. Отец, Станислав Марзоев, тогда подполковник спецназа ГРУ, ветеран Афганистана и вспыхнувших локальных конфликтов на юге страны, на волне развала СССР вернулся на малую Родину, в Северную Осетию.
30 октября закончилась первая школьная четверть, я учился тогда во втором классе гимназии №5
г. Владикавказа. Это была пятница, и на следующее утро мы должны были идти с классом на экскурсию в Планетарий.
Помню, как за неделю до начала войны два одноклассника на занятия не вышли, и больше мы их не видели. За несколько дней до этого в соседний с нашим по ул.Бородинской двор (там сейчас ТЦ строят), куда выходили наши окна, завезли несколько больших зеленых ящиков, похожих на ящики с оружием. Тогда уже неспокойно в республике было, отец сутками был на службе, в воздухе витало напряжение, слухи были тревожные. Банды уже в начале 20-х чисел октября блокировали поселок Южный, убив и ранив несколько милиционеров. Поэтому бабушка, увидев эти приготовления с ящиками, сразу позвонила в милицию. Уже минут через пять, еще до приезда наряда, ящики в спешке вынесли и увезли... Информаторы у них там свои были тогда. Тех соседей мы тоже после не видели.
Мы в тот день с мамой остались как раз у дедушки с бабушкой на ул.Бородинской, 4, в центре города, когда поздно вечером 30 октября 1992-го года нам позвонил отец и сказал - на улицу не выходить, заблокировать двери, выключить свет, завесить шторы и не подходить к окнам. Сказал, что вооруженные банды атаковали приграничные села республики, бои идут и во Владикавказе.
Есть такое выражение «тихий ужас», употребляя его в обиходе, мы не особо задумываемся о смысле, но это именно то, что тогда ощущалось в атмосфере. Не страх, а именно леденящий ужас, жуткое чувство, ощущение наступившей беды.
Так для меня начиналась та война.
С той ночи и в последующие дни повсюду шла интенсивная стрельба, где-то очень близко, ночью помню трассеры в небе, прямо над нашим двором. Соседи возводили баррикады на улице, дежурили.
По Осетии и осетинам в те годы наотмашь били и на Северном Кавказе, и в Закавказье, многим, стремившимся уничтожить Советский Союз, а затем и Россию, очень мешал народ-государственник, сохранявший верность присяге вопреки всему. В наш двор тогда переехали осетины из Тбилиси, Кокоевы: родители, трое детей и бабушка, бабушка пекла знаменитые на весь Союз хачапури в тбилисском ресторане «Воды Лагидзе», мама у них грузинка по национальности, но им пришлось, бросив все, уезжать из Грузии в начале 90-х. Хорошо помню, как их отец, Нугзар, в октябре 1992-го, одним из первых пошел в североосетинское ополчение. А оба его сына впоследствии стали российскими офицерами.
И именно тогда, в 8 лет, увидев репортаж по телевидению о зверствах, которые творили агрессоры, я вдруг впервые в жизни отчетливо осознал, что такое смерть: необратимая и жестокая, которая может коснуться моих близких и меня самого. Неимоверно тяжело было принять это...
Еще много месяцев я старался сохранять некую особую бдительность, живя психологией военного времени, что, собственно, было всецело оправдано: завешивал шторы, помнил про снайперов, а когда читал на балконе книгу, то садился под самый парапет, чтобы укрыться от пули врага, если он вдруг засел на противоположной крыше. Все эти эмоции, размышления, выводы легли затем в основу моего решения поступать в военное училище.
Особо врезалось тогда в память, как мама, всегда чрезмерно переживающая по любой мало-мальской опасности для близких, зная, что отец на войне, стала в те дни молчалива и неестественно спокойна. Спустя годы она говорила: «Я просто знала, что он должен быть там, он не мог иначе, понимала, что если не он, военный профессионал, то кто должен был быть на войне, помочь людям, молодым ребятам на передовой. И я верила, что с ним ничего не случится». Чего стоило ей это «спокойствие»...
Для меня война 1992 года - это не «события» и не «конфликт», это Отечественная война многонациональной Осетии против бандформирований, совершивших вооруженную агрессию с целью геноцида народа Осетии, оккупации его территории и подрыва государственной безопасности России.
Через несколько дней после начала
войны, когда стрельба в городе уже стихла, позвонил отец, сказав, что скоро заедет: помню, я стоял у окна и ждал, смотрел в сторону ворот... Как же мы обрадовались, когда он появился: шел по двору в уже ставшем привычным для меня спецназовском камуфляже советского образца, с оружием в кобуре. Шел медленным шагом, уставший. Побыл буквально пять минут, обнял нас, успокоил, сказал, что все обошлось, война закончилась. И уехал обратно. Туда, где «закончилась» война.
А на следующий день он привез с передовой черного котенка, который залез в их БТР. Отец решил его взять с собой, дав кличку «...».
С годами то огненное время не забывается, а становится все ближе от того, что, взрослея, все больше начинаешь осознавать, что именно пережила наша маленькая Родина, сколько сделали ее сыновья, чтобы сохранить, защитить республику и наше мирное небо. В дни очередной годовщины, даже спустя три десятка лет, продолжают появляться бесценные крупицы информации о том, что отец не обсуждал в семье и даже с близкими друзьями, оставляя это под грифом «секретно» и всегда предпочитая оставаться в тени своих заслуг.
Спустя много лет появилась информация о том, как он организовывал оборону общевойскового училища, расположенного на направлениях удара боевиков со стороны Военно-грузинской дороги и дороги на Южный, оборону моста и примыкающего к нему левого берега, участвовал в боестолкновениях в захваченных боевиками селах. Без подробностей знаю только об одном из эпизодов, когда огневую точку боевиков, неся потери, не могли уничтожить, он сел в БТР, высадив экипаж, чтобы не рисковать жизнями других, и выполнил задачу. Сам он о своем участии в тех боях никогда не рассказывал, а в личном дневнике за все эти дни оставил только одну запись: «Идет война».
Североосетинское ополчение, Национальная гвардия и югоосетинские боевые отряды, подразделения специального назначения (об участии которых по сей день известно очень немного) и десантники... о нем в том или ином объеме рассказывают они все, вспоминая офицера советского спецназа, проявлявшего инициативу и обладавшего неординарным мышлением, осетина, который становился важным связующим звеном между различными силами, профессионала, не отводящего взгляда от смертельной угрозы.
Еще до трагических событий осени 1992-го отец познакомился с Бибо Дзуцевым, они, два кадровых офицера, сразу нашли общий язык, став добрыми товарищами. Бибо возглавлял народное ополчение Осетии в дни агрессии, и эта дружба помогала им оперативно решать возникающие вопросы взаимодействия. Спустя годы они были похоронены на одной Аллее с бойцами, погибшими тогда.
Бойцы югоосетинских вооруженных отрядов, прибывшие на помощь Северу, вспоминают Станислава Марзоева, приезжавшего к их командирам - Валерию Хубулову (Хубул) и Алану Джиоеву (Парпат). Что именно они обсуждали, не слышали, но они был хорошо знакомы с ним еще с
войны на Юге Осетии 1991-92 гг.
Уже годы спустя я узнал и о том, что накануне тех трагических дней отец познакомился со старшим из трех братьев Слановых - Вячеславом, подполковником милиции. Три брата Слановых геройски пали в одном бою 4 ноября 1992-го, став символом той жестокой необъявленной войны.
Отец погиб в Чечне при исполнении воинского долга спустя ровно 10 лет. Так распорядилась судьба, что они вновь оказались в одном строю и покоятся в соседних могилах на Аллее Славы Владикавказа, в воинском пантеоне республики, которую тогда защитили.
Полковник Станислав Марзоев погиб при исполнении воинского долга 3 ноября 2002-го года. Вертолет, в котором он, заместитель командующего 58-й Армии, возвращался из района боевых действий, вылетел с аэродрома Грозного, взяв курс на Владикавказ. Этот борт боевики ждали. По набравшей почти километровую высоту машине был произведен пуск из переносного зенитно-ракетного комплекса. Ракета врезалась в двигатель, вертолет загорелся и, потеряв управление, начал стремительно падать. Военный профессионал, человек огромного мужества и выдержки - Станислав Марзоев - знал, что шансов выжить практически нет, но надвигающейся смерти и огню не сдался.
«Если ракета попадает в двигатель вертолета, - говорил он многократно своим боевым друзьям и подчиненным, - создается такое давление и температура, пламя все испепеляет, поэтому нужно стараться быть ближе к двери и… нужно прыгать. Пусть не удастся выжить, но семье будет, что похоронить». Это мировоззрение особого порядка, которое сложно осознать, но для него оно было естественным.
Парашютов на борту не было. Счет шел на мгновения. Бросая свой последний вызов смерти, полковник Марзоев распахнул дверь, схватил сидящего недалеко солдата, силой вытолкнул его из гибнущего вертолета и только затем покинул пылающую машину сам. Через секунды вертолет взорвался в воздухе, а затем рухнул на землю, испепелив оставшихся в нем семь пассажиров и экипаж. Высота была запредельной, выжить не удалось никому.
«... Любимая Осетия, спасибо за помощь! С тобой я сила! Пусть и впредь Святой Георгий покровительствует солдатам России! Буду все делать для мира, добра и счастья в России! Клянусь!» - так завершается личный дневник Станислава Марзоева за 1999-й год, который при его жизни не видел больше никто. Сокровенные мысли, которые не звучали с высоких трибун и не произносились даже самым близким людям. Строки написаны в период активной фазы боевых действий заместителем командующего боевой 58-й Армии, которая воевала, ежедневно теряя людей, выполняя свой священный долг перед народом своей страны.
Станислав Марзоев, сын фронтовика, представитель военной династии, всегда был в первых рядах, сражавшихся за
Отечество, идущих на смерть во имя того, чтобы наша республика и страна жила, любила, мечтала. Память о них - это меньшее, что мы можем сделать, и большее, что от нас требуется. И пока память и дело таких людей живут, наш народ, нашу армию и страну сломить не удастся.
Вечная память и слава защитникам
Отечества!
