Небесный Беслан

20 лет назад 16 июня 2006 года состоялось общее собрание жителей города Беслана, в том числе потерпевших в теракте и представителей общественной организации «Матери Беслана», на котором было принято решение построить на месте разрушенной в результате теракта школы № 1 города Беслана православный храм. На собрании было озвучено, что в 1903 году в Беслане на народные пожертвования был построен православный храм во имя Святого Великомученика и Победоносца Георгия, который был разрушен в 1930-е годы. Нынешнее одноэтажное здание начальных классов являлось церковно-приходской школой... И была высказана идея использовать в оформлении будущего храма элементы декора разрушенной в начале 30-х годов церкви Святого Георгия, на месте которой была построена школа №1 города Беслана. На собрании также было принято решение учредить благотворительный фонд по сбору средств на строительство и роспись храма. Фонд возглавил Тимур Адырхаев. По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла 2 сентября 2010 года Епископом Ставропольским и Владикавказским Феофаном был совершен чин освящения закладного камня на месте строительства будущего храма. В 2012 году началось строительство храма, а в 2016 году храм начали расписывать. Известный в Осетии иконописец, выпускник Иконописной школы Московской духовной академии Самсон Марзоев, разработавший проект росписи храма Воскресения Христова в городе Беслане совместно со своим учителем, иконописцем Александром Николаевичем Солдатовым, рассказал в интервью газете «Слово» о том, как началась и продвигается работа и в чем заключается чудо храма.

 

- Самсон, благодарю Вас за возможность побеседовать. Во многих интервью Вы рассказывали о росписях в храме Воскресения Христова в Беслане, о том, как была выбрана цветовая гамма и как родилась мысль изобразить погибших детей… Но хочется узнать, как складывалась работа с самого начала. Известно, что Вы начали писать здесь вместе с Вашим учителем, известным иконописцем, преподавателем Иконописной школы Московской духовной академии Александром Николаевичем Солдатовым.

 

- Все началось с того, что ко мне обратился председатель общественного благотворительного фонда по строительству и росписи храма Воскресения Христова в Беслане Тимур Адырхаев. Он услышал, что в республике есть человек, который занимается церковным искусством, и обратился ко мне с просьбой посоветовать, в какую сторону двигаться в плане внутреннего благоустройства храма. На тот момент они уже закончили основную часть строительных работ и возник вопрос - как делать полы? С этого все началось, а потом мы стали собирать разных специалистов – привлекли архитектора, который сделал проект алтарной преграды. Нашли человека, который вручную на высочайшем уровне вырезал алтарную преграду – это Алексей Чекматов, он учился со мной в иконописной школе, а до этого получил образование резчика. Ему отдельное спасибо, потому что за свою работу он взял на треть меньше, а от себя еще подарил престол и жертвенник, сделанные тоже вручную. И это человек, у которого не все благополучно в материальном плане, но он вот так бескорыстно все сделал…

И вот уже на этапе установки алтарной преграды встал вопрос - куда мы будем двигаться дальше? Мы могли самостоятельно сделать проект росписи, но хотелось выйти на более высокий уровень, и я предложил Тимуру поговорить с Александром Николаевичем Солдатовым, потому что на сегодняшний день это один из самых лучших иконописцев. Надежды было мало, потому что он человек занятой, а на тот момент плотно занимался в Париже проектом росписи Русского культурного центра. У Александра Николаевича был проект, который утвердил сам патриарх, и работа должна была вот-вот начаться. Я поехал к Александру Николаевичу, чтобы рассказать о храме в Беслане. Он сразу сказал, что хотел бы поучаствовать, но его в любой момент могут вызвать в Париж. Произошло совершенно немыслимое чудо. Я не буду вдаваться в подробности, но ситуация так кардинально поменялась, что весь процесс в Париже остановился и до сих пор там все в «заморозке». Благодаря этому Александр Николаевич смог работать здесь. На тот момент происходил еще некий личный ренессанс в Александре Николаевиче: он глубоко переосмыслял эстетику церковного искусства с богословской и философской точек зрения, и все это дало тот уникальный результат, который мы сейчас имеем.

Как-то спустя время Александр Николаевич приехал, стал смотреть на написанную им Богоматерь и удивлялся: «Как я это вообще сделал, не понимаю». Эти слова дорогого стоят, потому что обычно он приезжает и бывает недоволен тем, что сделал, и переписывает. И это нормальная ситуация. Ты пишешь и вроде все получилось, а потом все переосмысливаешь. Образ Богоматери над алтарем переписывался раза три, то есть под этим прекрасным ликом еще три не менее прекрасных. Поэтому сказать, когда Александр Николаевич остановится, сложно – но вот с Богоматерью в киоте такой момент произошел. Правда, надо прямо сказать, что перед этим было сделано около трех вариантов. И даже когда он уже сделал окончательный вариант, который должен был быть написан уже на стене, то перед этим Александр Николаевич взял мольберт, поставил его перед киотом и еще дважды нарисовал. То есть настолько это процесс не шаблонный, а творческий.

 

- Самсон, Вы сами как иконописец понимаете все нюансы работы, как размышляет Александр Николаевич, что может его не устроить, хотя, как Вы говорите, и предыдущие эскизы были прекрасны. К какому совершенству стремится Александр Николаевич?

 

- Меня недавно спросили - а из чего складывается образ? А это вопрос, на который в последнее время мне отвечать не хочется. Это как спросить: «Как в итоге все будет в храме?» А мы не знаем, как будет. При этом уже много эскизов и даже росписей на стенах может быть уже сделано, но они могут быть полностью переписаны. Недавно говорил об этом со священником. Мы рассуждали о том, а как это все складывается, каким образом тебя ведет рука, сам Господь… Ведь, несмотря на определенный опыт, все равно всякий раз ты сталкиваешься с ситуацией, когда начинаешь писать как будто бы в первый раз. Я даже себя ругал за это. Иногда спрашивают: «Сколько нужно времени, чтобы написать такой-то образ?» И, наверное, ты должен дать конкретный, более-менее вразумительный ответ, чтобы человек имел временные ориентиры. Ты отвечаешь, но когда садишься писать, то понимаешь, что не укладываешься в эти сроки. А почему не укладываюсь? И сам ловишь себя на мысли, что причина в том, что каждый раз это не шаблонный подход, каждый раз все сначала.

Конечно, есть каноническая живопись со своими правилами. Но в церковном искусстве в каждой четверти периода его развития просто нет ни одного корпуса работ или школ, похожих друг на друга. Они все настолько разнообразные, богатые и нескончаемые. И это при том, что до нас дошло меньше пяти процентов всего византийского наследия. И когда ты в этом русле пытаешься двигаться и развиваться, то невозможно дать простые шаблонные ответы – к какому совершенству мы стремимся, почему переписываем и за какое время сможем написать.

Поэтому здесь есть момент тайны, который и для нас тайна, в определенном смысле. И тайна такова, что далеко просто не хочется идти, да и не обо всем можно говорить. Но одновременно не хочется излишней мистификации. Иконопись – это полноценный рабочий процесс, но при этом не шаблонный. И поэтому требует всякий раз белый лист бумаги и свой путь рождения со всеми муками. Но это не происходит субъективно, по некому произволу. Чистый лист и «заново» не значит ни на что не ориентируясь. Творческий процесс обязательно идет в связи с наследием византийского искусства.

 

- Самсон, Вы сказали, что начало росписи храма в Беслане совпало у Александра Николаевича с его личным ренессансом. А в чем это проявилось в его работах, написанных здесь?

 

- Александр Николаевич – мой учитель, и каждый раз, когда мне удается писать под его руководством и вместе, то это всегда новый опыт. Ты всегда растешь рядом с ним. И здесь это было очень явно и заметно. Лично для себя я открыл новые возможности развития современного церковного искусства и того, как оно может воплощаться в наше время в таких особенных местах, как этот храм…

Мы начали работу с опорой на определенную стилистику, но потом произошел синтез, который сложился естественным образом. Да и банально не было средств для того, чтобы сделать проект росписи сразу на весь храм. Это создало определенные сложности и поэтому мы начали с проекта только алтарной преграды. Потом вышли на стену алтаря. А сама алтарная преграда задала определенный композиционный, стилистический и световой строй, и так появился образ уже всего пространства храма. То есть на данном этапе я уже вижу, как будут выглядеть росписи всего храма, не имея проекта на бумаге. Даже недавно возникал вопрос с упреком: «А как вы пишите без проекта?» А это особенность и прелесть такого подхода, который состоит в том, что даже несмотря на то, что все пространство осмыслено, ты все равно не знаешь, как завтра оно будет выглядеть. И это огромный плюс, потому что ты не зацикливаешься на сложившемся шаблоне и не зацикливаешь людей, которые ждут чего-то от тебя.

 

- Самсон, расскажите, как родился эстетический образ росписей?

 

- Изначально все складывалось таким образом, что было народное собрание в Беслане, где было принято решение о строительстве храма. То есть это был соборный процесс. Потом появилась архитектурная мастерская, которая предложила сделать проект храма и, к счастью, так получилось, что Господь направил архитекторов к образу храма Покрова на Нерли – к классической средневековой русской архитектуре, который имеет взаимосвязь с Византией, с Русью и с Западом. По своему облику это светлый храм, то есть его эстетика и архитектурный образ передаются через свет. И в нашем храме это тоже все отразилось. Конечно, это не копия храма Покрова на Нерли, но этот ориентир здорово помог, чтобы пространство и архитектура сложились и были максимально приближены к классике. То есть Господь повел все так, чтобы образ храма возводился через свет. А когда я подключился к работе, то, как уже говорил, начал с полов, и мы сделали светлый минималистичный пол с охристыми тонами, которые сейчас присутствуют и в росписях. А дальше, когда пошел процесс разработки живописи, то параллельно решался вопрос - в честь кого будет возведен храм? Изначально была мысль о Новомучениках, но постепенно пришли к выводу, что надо посвятить храм Воскресению Христову. И тогда будет прямая взаимосвязь с тем, что здесь произошло, и будет ответ, и раскрыта сама суть и значение храма в этом месте. В итоге нижний крестильный храм посвящен Новомученикам и исповедникам российским, а верхний – Воскресению Христову.

А Воскресение связано с красным пасхальным цветом. Но здесь красный цвет рождает совершенно другую, очень тяжелую аналогию. И, конечно, мы не могли к этому подойти формально. Мы стали размышлять. Туринская плащаница – свидетельство Воскресения Христа. Изображение тела Христа на ней связано с необычным воздействием Божественного света. И мы пошли по этому пути. Божественный свет, радуга, чистота этих цветов, которая связана непосредственно с детским восприятием цвета. И получается, что с одной стороны - светлая архитектура и пространство самого здания храма, а с другой - образ света, который раскрывается через радугу и близок детям. А если он близок к детям, то будет понятен всем.

И все эти размышления выросли в некий строй и образ – Богоматерь у нас в буквальном смысле пребывает в свете. Мы даже отказались от изображений ангелов по бокам, чтобы дать максимальное количество света: стена прокрашена в несколько слоев австрийской известью, дающей эффект свечения. У нее кристаллическая структура такова, что она по-другому отражает свет.

А на синем фоне присутствует диоптаз (медный изумруд – ред.). И он у меня закончился, потому что месторождение диоптаза выработано и он стоит сумасшедших денег. Как свет передает и отражает диоптаз, никакая химия не может – это же минерал. Только отдаленно повторить могут ультрамарин или кобальт… А здесь чистый лазурит у Богоматери. Получается, что образ Богоматери в нижней части регистра написан в зеленовато-голубом цвете – это символизирует земной горизонт. А выше переходит в белый цвет – образ небесного Иерусалима, который, в свою очередь, повторяется в композиции с детьми.

То есть храм – это Царствие Божие, в которое мы можем попасть чудным образом, участвуя в Евхаристии еще на земле. В чем святость храма? Евхаристия в этом и проявляется, что человек, оставаясь на земле, оказывается на Небе. Ведь когда мы причащаемся, то соединяемся со Христом. И это чудо, которое мы до конца не понимаем.

Когда мы видим изображения святых, мучеников, это ведь не просто картинки святых, которым надо помолиться, а это икона, знак того, что они вместе с нами в одном пространстве молятся, приобщаются Господу. Ради этого общения храмы и расписывают.

Мы же часто воспринимаем святых на иконах абстрактно и не понимаем, что они живые и находятся рядом с нами. Поэтому и дети Беслана здесь. То есть мы понимаем, что они не в абстракции небытия, поглощенные черной дырой трагедии, а находятся здесь, среди нас. Происходит эта уникальная взаимосвязь, которую еще надо осмыслять. Об этом невозможно вот так просто рассказать. Все это надо понимать в контексте Литургии, когда весь процесс росписи храма, дай Бог, будет завершен, то это будет началом всего. Откроется некий путь в жизнь, который является окошком в вечность.

 

- Самсон, Вы начали рассказывать об иконе с детьми. Расскажите, пожалуйста, как Вы к этому пришли?

 

- С самого начала мы понимали, что композиция с изображением детей должна здесь присутствовать, но мы шли к этому аккуратно, тактично. Наше деликатное отношение к этому вопросу заключалось в том, что мы должны были написать детей условно, не касаясь конкретных портретных черт по примеру икон Второго пришествия. Одна из них «Лоно Авраамово», где изображается Авраам в раю среди райских деревьев, а вокруг него дети в белых одеждах, символизирующие души. Или изображение десницы Божией, в которой души праведных в образах детей. И мы решили двигаться по этому пути некой условности.

 

- Вы пишите в технике фрески?

 

- Да, мы пишем по сырой штукатурке. Это одна из самых древних технологий живописи, и особенность ее состоит в том, что это письмо пигментами, натертыми на воде, по сырой штукатурке в буквальном смысле, пока она еще не успела схватиться. Известь при высыхании кристаллизуется и обволакивает этими кристаллами пигменты, они становятся единой системой. Получается необычный воздушный эффект.

 

- И у Вас нет права на ошибку.

 

- По сути, да. Особенность техники состоит в том, что ты пишешь поэтапно: штукатуришь поверхность композиции, наносишь предварительный рисунок, потом заклеиваешь ее пленочкой, чтобы поверхность быстро не высохла, вырезаешь следующий, и вот так поэтапно двигаешься сверху вниз с верхней части композиции, где изображение небесного Иерусалима со Спасителем и ангелами.

И вот когда я дошел до уровня, где предполагалось изображение детей, преподавателей, родителей и воинов, то задумался. В голове у меня их образы, и вот смотрю на Разумовского (Дмитрий Александрович Разумовский – подполковник, начальник отделения Управления «В» ФСБ, погибший при освобождении заложников во время теракта в Беслане.

Посмертно удостоен звания Героя Российской Федерации – ред.) и думаю, а как я вообще могу написать его абстрактно? Он отдал свою жизнь за людей, которые здесь погибли. Он не задумывался, надо ли ее отдавать или нет. Тем более, что в традиции церковного искусства есть примеры изображения и несвятых, и святых без нимба. То есть иконография позволяет это делать. И в этом смысле не существует жестких ограничений на изображение «обычных» людей.

Когда подошел к тому, чтобы начать писать детей, то все просто остановилось. Работа дальше не двигалась физически. А когда ты всю жизнь занимаешься иконописью и тебя что-то останавливает, то ты задумаешься, а что не так делаю? И потом пошел в спортзал, переснял все фотографии детей и работа возобновилась. Так мы пришли к тому, чтобы писать детей не условно, но и не нарушая церковный канон.

 

- Когда Вы поняли, в чем причина остановки работы, то все продолжилось?

 

- На этапе, когда уже написал несколько ликов, задумался, кого мне писать дальше. Фотографии всех детей у меня были, о каждом была информация, насколько это было возможно. А так получалось, что я сам фактически не выбирал, кого писать дальше. В этом мне помогала монахиня Георгия (Бестаева), которая рассказывала мне о детях, а я слушал и просто делал пометки для себя. И все так складывалось. Но однажды произошло нечто, о чем я часто рассказываю, так как это самая показательная история.

Как-то поздним вечером я работал и вдруг кто-то зашел. А я даже не отвлекся, потому что был напряженный момент, и просто попросил жестом подождать. Даже не повернулся и не поздоровался. Быстро доделал то, что мне надо было и подумал, что фотографии открытые, сейчас будут ненужные вопросы. Это был мужчина, потом я узнал, что это Мурат Кацанов (Мурат Кацанов спас Камболата Баева и много других детей – ред.). Он меня спросил, что делаю. Я стал объяснять. Когда он понял, что я местный, то сказал: «Не подумай, что я тебя учить собираюсь. Просто я сам отсюда, и у меня здесь дочь погибла. И поэтому знаю, с чем ты столкнешься и какие тебе будут задавать вопросы».

Я ему сказал: «Мурат, покажи мне, пожалуйста, свою дочь». Мурат сказал: «Не поэтому говорю, чтобы ты ее нарисовал». Он стоял довольно далеко, а фотографии были маленькие – много портретов на листе А4. Он посмотрел буквально секунду и сказал, что его дочери там нет. Подумал, что не может быть, я же всех переснял. И тогда снял листы, дал ему и попросил посмотреть внимательнее. Мурат говорит: «Да нет ее тут». Я ему предложил: «Хорошо, Мурат, давай пойдем в спортзал, покажи мне, где она». И он ведет меня в спортзал, рассказывает, как все происходило. Потом мы подошли к стенду, и он мне показал фотографию дочери. И оказалось, что именно этот фрагмент стенда я пропустил. У меня действительно не было фотографии его дочери.

И это был очень важный момент, который показал, что мы на верном пути, решив писать детей, ведь у нас все-таки были сомнения, так как мы разрабатывали новую иконографию, то, чего в истории церковного искусства еще не было. Это все очень ответственно.

 

- С детьми изображен Христос?

 

- На композиции с детьми изображен Спаситель Эммануил (иконографический тип, представляющий Иисуса Христа в отроческом или детском возрасте – ред.), держащий на руках младенца в золотых одеждах – это акцент на то, насколько ценна человеческая природа для Христа. Поэтому он держит на руках самого маленького из погибших и это ответ на вопрос: «А где был Бог тогда?» Это страшный вопрос и его часто задают. И композиция «Земля живых» – ответ на этот вопрос. Господь был там, с детьми. Это не абстрактный Бог, который наблюдает со стороны. Он первый, кто пострадал, потому что о нем сказано: «Се Агнец Божий, закланный прежде создания мира» (Откровения Иоанна Богослова 13:8 – ред.).

То есть здесь раскрывается некая тайна. Это не просто композиция с детьми, это икона церкви и всего творения. И что самое интересное, что уже после нашел икону Всех святых XVI века, которая была похожа на эту композицию. И в центре этой иконы был Эммануил в голубой мафории, как и у нас… И святые в белых одеждах. Думаю, как такое может быть? Наверно, это редкий экземпляр. Стал искать и нашел еще три древних образца, где тоже все совпадает. И тогда выдохнул немножко, потому что, оказывается, такая иконография существует, я ничего не придумал.

Любой храм привязан к образу самого Христа, Божией Матери, святого или евангельского события. И соответственно с этим наполняется все внутреннее пространство, храм с этим живет, это его содержание. Нельзя просто так взять и назвать храм. Такого просто не бывает. Мы же люди верующие, в живого Бога верим, а не просто так придумываем себе какие-то красивые евангельские истины.

 

- Как сказал Павел: «Если Христос не Воскрес, то вера наша тщетна» (Послание к Коринфянам 15:14-17).

 

 - Конечно. Тем более, что и вера у нас не абстрактная, это не вера во что-то непонятное, а как опять-таки апостол Павел сказал: «Вера есть обличение вещей невидимых» (Послание к евреям 11:1). То есть это ключ к тайне, к самоочевидному, а не к чему-то теоретическому. И поэтому подвиги мучеников за веру заставляют задуматься наблюдателей, смотрящих со стороны на церковь.

 

- Самсон, а время, которое Вы провели здесь, изменило Вас внутренне?

 

- Опережу, наверное, следующий вопрос, который часто задают – а как вообще работать в месте, где произошла такая страшная трагедия? Действительно, когда мы собирали иконописцев для росписи храма, а в нашей артели в итоге стали трудиться, кроме меня и Александра Николаевича, два иконописца из Нижнего Новгорода – Николай Комелягин и Сергей Сметанин, то рассуждая между собой, думали, что писать будет очень тяжело, потому что рядом школа, ты общаешься с людьми, которые через это прошли и сам бываешь в зале фактически каждый день. И думали, что обстановка будет непростой, не очень вдохновляющей к полноценному творческому процессу. И мы этого даже немножко побаивались. Но получилось прямо наоборот. Всегда говорю о том, что здесь ощущается присутствие детей, которые сами как будто руководят процессом.

И все складывалось хорошо. Не говорю, что не было сложностей, они всегда бывают, но в целом все идет своим путем. Смело скажу, что это уникальное место. И даже несмотря на то, что нет постоянного финансирования, ты можешь спокойно писать, потому что Господь приводит людей, которые нам помогают и которым самим надо здесь быть. А если их нет, значит, пока еще нет. В этом плане Тимур Адырхаев уникальный человек, это редкость, когда человек, который руководит процессом строительства, говорит: «Слава Богу, что у нас нет денег». Потому что никто не подгоняет и можно работать так, как нужно.

 

- Удивительно. Да, Вы ответили еще на один вопрос. Казалось бы, что с такими сложностями легко опустить руки...

 

- Но раз так все складывается, значит, это во благо. И это действительно так. Вот Александр Николаевич мог в любой момент уйти, потому что его могли вызвать в Париж, а он в итоге здесь полноценно работал. Более того, именно Александр Николаевич привлек первые средства на росписи – меценат из Сербии, его друг Небойша Янкович, предложил расписать храм на Афоне, а Александр Николаевич предложил ему вместо этого помочь расписать храм в Беслане. И он согласился.

 

- Монахиня Георгия (Бестаева) в интервью на эту тему рассказала, что первое время не понимала, как такое возможно, что строительство такого храма длится так долго, почему нет поддержки. А потом время прошло и она поняла, что так и должно быть – что для нас самих важно пусть небыстро, но прийти к Богу.

 

- Да, людям, которые приходят сюда, надо пройти этот путь. Для них это важно.

 

 - Самсон, а работа в этом храме помогла Вам пережить трагедию? В смысле того, что Вы понимаете, что делаете это для людей и чувствуете свою сопричастность и помощь.

 

- Господь созидает все таким образом, что идет определенное осмысление того, что произошло. И ответ открывается именно здесь, в храме, это безусловно. Но и то, что саму школу сохранили – тоже очень важно. Это нужно понимать и правильно осмыслять. Люди нашли в себе силы сохранить школу и жить с этим дальше. Принять и не сломаться. Потому что легче было стереть школу с лица земли и забыть. Но правильно, что такие вещи не забываются. А еще большим чудом и преображением является то, что построили храм. И люди, которые построили храм, совсем не ожидали, что в нем вдруг могут появиться дети… А через это мы обретаем не просто понимание, что они живы. Мы реально ощущаем их присутствие и живем с ними. Я уже говорил про иконы святых в храме. Это не абстрактные изображения, мы вместе с ними молимся. Мы вместе в небесной церкви. И в этом заключается чудо храма. И мы видим это чудо, преображение, неизведанное и тайное, которое сокрыто от человека после того, как он проходит через смерть. Мы смотрим, что человек ушел в некий провал. А здесь в храме этого провала нет. Человек полноценно раскрывается и в этот момент появляется правильное отношение к смерти. Это не просто дает нам надежду. Мы обретаем жизнь, а это говорит о том внутреннем стержне, который закладывается сейчас в нашем государстве, и в целом в обществе. И этот стержень вот здесь родился. И те, кто думал, что нас можно сломать, не просто ошиблись, а наоборот, как императоры в Риме, которые гнали первых христиан: тысячами, миллионами убивали людей, но вместо этого только укрепили остальных в вере в Христа. И те, кто хотел нас сломать, поняли, что нельзя вот так просто нас убить. Потому что, «смерть, где твое жало?» (цитата из Иоанна Златоуста: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»). Вот и все.

 

- Самсон, благодарю Вас за эту невероятно важную и глубокую беседу.

 

Пожертвования на продолжение росписей в храме Воскресения Христова в Беслане можно сделать через сайт Фонда строительства храма в Беслане, http://beslanhram.ru или по реквизитам.

Банковские реквизиты Северо-Осетинского регионального общественного благотворительного фонда по строительству храма Новомучеников Российских г. Беслана

Отделение № 5230 СБЕРБАНКА РОССИИ г. Ставрополь р/сч. 40703810060340100900 к/сч. 30101810907020000615 БИК 040702615 ИНН 1511014710 КПП 151101001

 

Анна Кабисова

Фото предоставил автор