Под обломками трагедии

Камболат Баев работает врачом-реаниматологом в Москве в военном клиническом госпитале имени Н.Н. Бурденко с 2021 года. Решение стать медиком возникло у молодого человека еще в детстве, когда он видел, как спасают врачи пострадавших в теракте. Когда в 2004 году террористы захватили в Беслане школу, Камболату было девять лет. О тех страшных днях, своем спасителе, участии монахинь Аланского Богоявленского женского монастыря в жизни бывших заложников, работе реаниматологом и необходимости помнить рассказывает Камболат Баев в интервью газете «Слово».

 

- Камболат, расскажите, как Вы приняли решение пойти по медицинской части?

 

- Моя бабушка работала врачом-терапевтом в приемном отделении Бесланской ЦРБ. Так как школа находилась неподалеку от больницы, то после уроков я ходил к ней. А так в основном на это желание повлияли события 2004 года. Когда мы увидели, насколько весь мир откликнулся на нашу боль, как нам помогали врачи, сотрудники спецподразделений и МЧС, которые, рискуя своей жизнью, спасали нас. Насколько все были открыты к нам, как хотели помочь. И уже тогда в детстве принял решение, что буду военным или врачом. Но по мере взросления понял, что выберу медицину.

 

- Какие воспоминания Вас мучают о тех днях? Кто из семьи был с Вами в школе?

 

- В тот год, слава Богу, звезды так сложились, что в школе я был один, из родственников со мной никого не было. Родители находились в Москве. У бабули с утра было давление, тетя была на девятом месяце беременности, и в школу меня отводил дедушка. А так как мы жили далеко от школы, то у нас был договор, что с третьего класса сам буду ходить домой. Дедушка меня привел, и я торопился его отправить, говорил: «Я сам, я сам». И слава Богу, что все так получилось. На момент захвата я был один. Но сказать, что был совершенно один, тоже неправильно. Там были мои одноклассники, родители одноклассников – поддержка была.

А что касается воспоминаний… Всегда говорю, что если бы можно было из головы как из проектора воспроизводить киносъемку, то из моей головы все три дня можно было бы посмотреть. Конечно, все это отложилось в памяти. Другой вопрос был: что это такое случилось и как дальше с этим жить?

 

- Когда штурм начался, как Вам удалось выйти?

 

- Я Вас поправлю. Мы называем это операцией по спасению заложников. На момент взрыва я, как и все, находился в спортзале. В тот момент, когда террористы собирали людей, чтобы отогнать их в столовую, я был в бессознательном состоянии под обломками. Позже в спортзал под пулями забежали двое наших местных мужчин. Кроме них, в спортзале никого не было. На тот момент в школе шел плотный бой, внутрь никого не пускали, но им двоим удалось проникнуть. И вот один из них разбирал обломки и нашел меня под завалом. А пока я лежал, то приходил в сознание, то опять терял. Как раз когда он разбирал обломки, я пришел в себя. Он меня поднял и сначала занес в первую раздевалку, а сам ушел обратно – сейчас этого корпуса с раздевалками нет, который соединял спортзал и школу. Там были дети и взрослые, и первое, что я услышал, это как течет вода из крана… Я сразу пополз к крану – несмотря на то, что и осколочные ранения были, и контузия. Через какоето время он вернулся и стал звать меня, а я еле-еле как-то встал, дошел до него, и он отнес меня во вторую раздевалку, а сам опять убежал в спортзал. На тот момент там уже вовсю полыхал пожар. Я сел под раковиной, кругом канонада, стрельба, взрывы, и тут второй мужчина приносит мальчишку лет пяти, мне было так удивительно: я был грязный и в одних трусах, а он чистенький, в джинсах и майке, как будто его с улицы принесли. Я его позвал, и мы вдвоем сидели под раковиной. Через какое-то время мужчины прибежали и стали кричать: «Быстрее, идите к нам!» А этот пацаненок шустрый, раз-раз и уже на руках, а я пока дополз… Мужчина взял меня и почему-то не на плечо, а на две руки, как маленького ребенка.

Не знаю, специально он это сделал или неосознанно – но так он уберег меня от той картины, которая была на тот момент в спортзале… Чтобы меня вынести, ему пришлось идти по телам. Он пронес меня в другой конец спортзала: раньше там была пристройка с тренажерным залом для старших ребят, а сейчас висят портреты бойцов спецназа. Оттуда окна выходили прямо на гараж, и там нас уже встречали. Мужчина передал нас дальше в медицинскую «буханку», оттуда нас отвезли в бесланскую ЦРБ, где меня все знали, потому что бабуля там работала. Нам быстро сделали уколы и отправили во Владикавказ. Родные меня ищут, им говорят, что видели меня в ЦРБ, но меня нигде нет. А я почему-то назвал фамилию отца, хотя всегда писался по маминой фамилии – поэтому меня не могли найти. Потом кто-то додумался спросить по фамилии отца. На следующий день в больнице во Владикавказе я рассказал бабуле о том, как меня спас мужчина. Она дала объявление в газету, и мужчина нашелся. К сожалению, его сейчас уже нет в живых. Звали его Мурат Кацанов. Он сам потерял там дочь, но очень многих спас. И они даже не знают, что спасены благодаря ему.

 

- Вы потом поддерживали связь с Муратом?

 

- Да, мы с Муратом потом регулярно виделись. И сейчас с его дочкой дружим – мы родились с ней в один день. И в Москве мы друг от друга недалеко живем и, как время позволяет, стараемся ходить друг к другу в гости. Еще один из племянников Мурата женился на моей двоюродной сестре. Так что мы еще и родственниками стали.

 

- Расскажите о своем состоянии в эти три дня, молились ли Вы Богу?

 

- Будучи ребенком, ты не понимаешь, что происходит. Поэтому я удивлялся всегда, как держались те из заложников, кто на тот момент был уже взрослым. Например, Заур Абоев. Я ему всегда говорю: «Ладно, мы были детьми и не понимали, что это такое, а как вы справились? Вы были взрослые пацаны по 16-17 лет. Вы мои герои, как вы вообще с ума не сошли?»

Да, бабуля телевизор смотрела, а там новости: тут взрыв, там террористы. Но что маленький ребенок понимал в том, кто такие террористы? Лично в моем случае тяжелее становилось дальше с возрастом, когда ты начинаешь понимать, что произошло и чем могло все это для меня закончиться, от осознания, что друзей больше нет и сколько детей погибло... Самое тяжелое бывает, когда мы классом в траурные дни собираемся в спортзале и смотрим фотографии погибших одноклассников, то бабушки, которые там сидят и не узнают нас, потому что мы выросли, когда мы уже уходим, говорят: «Сейчас бы нашему мальчику, девочке было бы столько же лет…». Для меня это, конечно, все тяжело…

А насчет того, молился ли я – у меня семья не особо воцерковленная, но крест на тот момент носил. Я не был крещенный, но отец мне просто подарил крест. А террористы же нас заставляли снимать крестики, и мой крест потерялся, когда заваруха началась. И первое, что я сказал отцу после освобождения, а у меня к отцу были всегда особые трепетные чувства: «Па, я крест потерял…» Потом, когда из Владикавказа нас на самолете отправили в детскую клиническую больницу в Москву, то там мы с отцом покрестились в больничном храме. В крещении я Георгий.

 

- Расскажите о периоде, когда Вы ездили в реабилитационный центр в Аланский Богоявленский женский монастырь.

 

- Первый раз попал в монастырь со своим братом, который учился в СОГУ, и одна из преподавателей организовывала студентов, чтобы по выходным они помогали монахиням. И вот я с ними туда стал ездить. Было хорошо: поработаешь, тебя накормят и еще можно было искупаться в озере. Но это еще надо было заслужить и только по разрешении монахини Феодосии.

А в реабилитационный центр попал так: в Москве прожили год, пока лежал в больнице и проходил реабилитацию. А по возвращении в Осетию, пять лет учился во Владикавказе в пятой гимназии, хотя хотел обратно в свой класс в Беслан, но у родителей были свои планы. И как только вернулся обратно в нашу школу, то сразу начал ездить в реабилитационный центр в монастырь Это был примерно 2010 год. Пару раз ездили с классом, а потом нас приставили сопровождать младших детей. И так «пошло-поехало».

 

- Что Вам запомнилось с тех времен?

 

- Монастырь – это такое место, вы сами знаете, что когда попадаешь на его территорию, то все твои мирские проблемы остаются где-то там за оградой, и ты начинаешь все воспринимать совершенно подругому. Мне там было комфортно. Никто не заставлял молиться. Мне это нравилось, потому что у меня свое отношение к вере, я не люблю, когда кто-то заставляет что-то делать. Человек сам должен почувствовать желание молиться. И, конечно, искренность и забота со стороны монахинь, которые мы все ощущали… Даже несмотря на то, что я был уже не ребенок.

А сколько мы спектаклей поставили – и практически во всех я принимал участие.

 

- Какие роли играли?

 

- Как в медицине. От санитара до врача (улыбается). Сначала у меня было много эпизодических ролей, а потом дорос и до главной.

 

- Что Вам это давало?

 

- У нас сложился свой круг общения, коллектив. Нам нравилась наша тусовка. Мы все время были вместе, основательно готовились, стабильно репетировали и даже ездили во Дворец пионеров, чтобы ставить танцы – нам помогала Алина Кокаева, хореограф «Меленького джигита».

В сентябре 2024 года мы специально приехали из Москвы, чтобы покрестить нашу дочь в монастыре. Сейчас ей годик и три месяца. Не представляю, что покрестил бы ее где-то еще. Наш монастырь – это то место, куда всегда хочется возвращаться. Я был не в одном монастыре, но нигде так себя не чувствуешь, как у матушки Нонны. Было приятно, что когда мы крестили дочку, то все монахини собрались, матушка Нонна пришла, Маргарита. Все с подарочками: иконы, подвески, книги. Это же о многом говорит…

 

- Вы стараетесь приезжать в Осетию в эти дни?

 

- Да, хочется быть в эти дни именно в Осетии, потому что быть в Москве в траурные дни – это большая разница. В Осетии мы собираемся и вместе ходим в школу и на кладбище. Обмениваемся новостями о текущей жизни, а потом разговор плавно переходит к тем событиям. Одно дело постороннему человеку на камеру рассказывать, а другое - когда все свои рядом. К тому же у каждого из нас эти три дня прошли по-разному: в зависимости от того, кто где находился, каждый видел происходящее по-своему.

 

- Как проходила Ваша собственная психологическая реабилитация? Не было ли спустя время последствий?

 

- Меня это миновало. Когда вернулся обратно в свою школу в Беслане, то меня сразу «задействовали»: когда надо было пообщаться с журналистами, то отправляли меня. Я никогда не отказываю в интервью или в участии в траурных мероприятиях, выступаю в Москве в школах или вузах. Но кто-то из заложников до сих пор не может говорить о тех днях: закрыли внутри себя и держат. Многие никогда не были в школе с тех пор… Не могут.

А мне важно говорить об этом. Если хоть один студент задумается и у него в голове что-то поменяется, то значит, я не зря говорил. А я рассказываю о том, как мужественно вели себя дети в спортзале, как много мы потом получили поддержки и заботы от людей со всего мира. Всегда говорю, что надо помнить о тех днях не ради нас и даже не ради погибших – их мы будем помнить, надо помнить, чтобы такое больше не допустить. Дети не должны умирать и страдать.

 

 - Врач-реаниматолог – серьезная и ответственная работа. Что Вам дает силы? Расскажите какие-то примеры спасения.

 

- Когда шел в эту сферу, понимал, куда иду. В медицине это одно из самых сложных направлений, морально и физически. С одной стороны, ты на передовой: когда что-то случается, то все идут к тебе. А что касается примеров, то они все индивидуальны. Бывает, что думаешь – пациент не выживет, слишком серьезная травма. А потом он приходит в себя, и спустя время его мама присылает видео, как он начинает потихоньку вставать. Конечно, ради таких моментов мы и работаем. Но зачастую пациенты нас не помнят и не знают, что понятно – человека привезли в критическом состоянии, ты его спас, все получилось, потом ты отдаешь его в профильное отделение. Мы в этом смысле такие «серые кардиналы». Делаем свою работу и просто радуемся тому, что у нас получается. Мы бы хотели спасать всех, но не дан нам такой дар.

 

 - А когда не получается спасти жизнь, то как врачам себя спасать от отчаяния?

 

- Как бы не хотел, все равно каждая смерть проходит через тебя, конечно, переживаешь. Одно дело, когда итог бывает ясен уже сразу – готовишь себя к любому исходу, а другое дело, когда вывел пациента из тяжелой ситуации, но потом он неожиданно умирает. У организма свой ресурс.

 

- У Вас есть своя молитва?

 

- Если честно, нет. Просто иду и работаю – делаю свое дело. Понятно, что наверху все расписано: когда и что должно быть…

 

- Как отдыхаете, есть ли у Вас увлечения?

 

- Единственное увлечение сейчас – это уделять внимание моей дочери Анне и супруге Камилле.

 

Анна Кабисова

Фото из личного архива Камболата Баева